Ностальгия

Тут все чаще возникают дискуссии, хорошо ли было жить в СССР. Вот что Ляля* имеет сказать по этому вопросу.
Жить в СССР было зашибись. Потому что в СССР было деццтво.
В котором Ляля ходила в школу, пела песни, водила хороводы, ездила к морю и играла в казаки-разбойники.
В телевизоре был Д»Артаньян с Петровым и Васечкиным, Голубой Огонек, Пугачева и Первомайская демонстрация, а в школе иногда приключались дискотеки.
По всем параметрам жизнь была просто зашибись, какая клевая.

Но вот что еще Ляля помнит из СССР:

- папа, с несмываемым номерком на ладони, каждый день перед работой ездящий отмечацца, чтобы заполучить сказочное диво под названием стенка «Калинка»;

- матушка, бьющаяся пол-августа не на жизнь, а на смерть среди толпы таких же матушек, за комплект школьной формы в Деццком мире;

- страшное слово партком, от которог бледнели и папа, и мама, и Бабуля. Партком пытался стереть с лица земли нашу семью, потому что кому-то там показалось, что наша семья как-то слишком «легкомысленно» живет;

- матушкины битвы с профсоюзом за путевки на море, где детям в санаторий с родителями нельзя, и поэтому, добыв путевку, матушка уже на месте рассовывает денежку всем местынм административным тетушкам в халах на голове, чтобы семья отдыхала вместе;

- открытка на машину, выигранная в лотерею на работе у папы как причина лютой многолетней ненависти пары его коллег. Ненависть длицца до сих пор;

- щенячье Лялино счастье в связи с покупкой ее первого кассетного магнитофона: не просто так, а через занкомого знакомого знакомого по слову «пароль», произнесенному у черного хода магазина радиотоваров на Смоленке;

- простые инструкции от мамы по части покупок: хлеб за 24, полкило колбасы по 2-90, сыр российский – если будет. А мясо – то мясо, которое мясо, а не типа мясо, Бабуля раздобывала на рынке – у знакомого знакомого знакомого.

- свадьба брата, чтоб сыграть которую, мама вывернулась наизнанку и раздобыла пропуск в спецраспределить местного райисполкома, где мы как завороженные бродили вдоль стеллажей с сервелатом, красной рыбой, просто рыбой и банками с оливками. Было отчего-то жутко.

- линейка в школе, где было положено плакать по Брежневу. А Ляля не плакала и ей снизили оценку за поведение в четверти.

- другая линейка, на которой было положено скандировать «ура!» про очередной съезд, а Ляля пришла без парадного фартука и снова схлопотала неуд по поведению.

- крик соседки у гроба из Афгана и Лялины попытки объяснит младшему брату, где этот Афган и вообще, какого черта.

- комсомольское собрание, где Ляле-комсоргу велели уничтожить одноклассницу за то, что к весне 10 класса она оказалась в положении. Классное комсомольское собрание должно было запустить по инстанциям механизм тотального остракизма вплоть до исключения из школы. Ляля струсила, сказалась больной и просто не пошла на собрание. Ляля до сих опр тошно от этого воспоминания, и только то радует, что родители одноклассницы просто перевели одноклассницу стремительно в экстернат и оберегли ее от остракизма, как смогли. Кстати, одноклассница до сих пор живет с отцом своей ранней дочери и в 40 лет уже счастливая и успешная бабушка.

Потом были счастливые студенческие годы (счастливые – потому что студенческие плюс первая любовь), по ходу отмеченные Лялиной работой на трех работах – чтоб не зависеть от родителей, и чтоб им этим помочь. И криком факультетской партокомовской тетки про Лялю, что Ляля – исчадье разврата в связи с Лялиной миниюбкой. И попытка отчисления с факультета Лялиной подруги, за то, что она как-то ночью не открыла оперотряду дверь своей комнаты в общежитии. О, оперотряд!!!! Парочка кренделей из него в данный конкретный момент заседает с Госдуме в составе нашей очень правящей партии. Что еще? Талоны на сапоги: за деньги не было, за талоны – было. Талоны на сахар, сигареты и бухло. Помницца Ляля с приятелями на этом деле слегка подзаработали, подавая заявления в ЗАГС и получая эти талоны с целью банальной перепродажи. Но лавочку это быстро прикрыли – стали ставить значок в паспорте при подаче заявления.

А потом Ляля написала статью в студенческую газету. Невинную статью про то, как было бы здорово, если б совеццкая молодежь могла б учицца не только в совеццких университетах, а в любых университетах, как СССР от этого было бы здорово – если б совеццкие студенты привозили в этот самый СССР разные новые знания, и как было бы здорово, если б СССР вообще чутка поумерил ненависть ко всему живому, что по ту сторону границы. Статья имела резонанс. От крупных неприятностей Лялю спасли только связи Бабули.

Потом СССР кончился. А с ним и талоны, номерки на руках и партком. Кругом были пустые полки. Как многоточие в некрологе по СССР. Страшные пустые полки и Лялин старший мелкий, рожденный аккурат накануне оглашения некролога. Поиски молока на просторах города системы Мск. Поиски просто еды. Потеря всех сбережений. И только обретенной работы до кучи. Перебои с электричеством. Затаскивание коляски с орущим младенцем на 17 этаж, пешком.

Небольшая пауза на обдумать.

И снова работа. Много работы. Разной. Безумной. И с заработанным – в первый Айриш Хаус на Кутузовском: чтобы покупать еду – йогурты, сыр, хлеб. Еще больше работы. И еще больше. И возможности для работы – везде. Было бы время, руки и мозги. И Айриш Хаус уже не единственный. И Ляля постепенно привыкает к новому темпу жизни, и времени хватает на снова поучицца и на снова обзавестись мелким. И не искать больше молоко, а покупать его. Потому что оно – есть, и есть возможность его не достать, а купить. Равно как и колбасу, мебель, машину, отдых, газеты, поездки и что угодно еще. Без талонов и парткомов.

Ляля не будет тут касацца вопроса высоких материй типа идей и идеологий, свободы слова и свободы передвижения, выборов и макроэкономических реформ, о которых можно писать бесконечно, и ничего о них не понять, и ни о чем по их поводу договорицца.

Ляля здесь вспоминает лишь канву, оболочку жизни, и как ей кажецца, имеет право сказать, что она абсолютно и точно счастлива, что СССР накрылся медным тазом. Не как время, когда было деццтво, а как институция, которая издевалась над Лялиными родителями, Бабулей и всеми прочими родителями и бабулями, закупоривая их жизнь в туннеле «от зарплаты до зарплаты», от «талона до номерка», от «профкома до парткома». Ляля пытаецца сделать теперь все возможное, чтоб им это компенсировать, чтоб они про это навсегда забыли, но у нее это может и не получицца, потому что не Ляля, а Лялин папа, прошедший совеццкий огонь, воду и всякие трубы недавно сказал: «Они возвращаюцца».

Первым вернулись парткомы, линейки с целью поскандировать «ура!» и тыкание пальцами в тех, кто не так одеваецца, не так думает, не то говорит. Посмотрим, что подтянецца следующим.